Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Ася Климанова


Ася Климанова (17 ноября 1993 - 27 ноября 2010)

Мне кажется, называя поэзию "лучшими словами в лучшем порядке", Кольридж был прав только отчасти. Стихи - смыслы, вольно организующиеся во имя одного - пробивать бреши между мирами.


Дымная туча садится
Солнце уходит
Свет за деревьями меркнет
Тьма исчезает


Ася Климанова


http://rainchild.ru/autors/A_Klimanova/Poetry

Имплицитное

2UzmKtD2L3U

Сенчин с Прилепиным - криптофантасты.

Что такое криптофантаст?

Фантаст, но не тот, который пишет про таинственные фиговины и тайные братии, а который думает, что он реалист.

Прилепин - криптофантаст с креном в вольные пиздоболы, в маниловщину, Сенчин - с креном в критические документалисты, возбуждающиеся только при виде говна (на самом деле это те же маниловы, но интравертного, смердяковского пошиба, считающие главной виной условного русского ополчения неспособность к восприятию прогресса в духе условного Наполеона).

Что такое фантаст?

Графоман, который боится жизни, не знает, как запечатлеть. Чтобы запечатлеть жизнь, нужна фантазия. А фантаст - писатель без фантазии. Попроси настоящего писателя написать апокалипсис, он напишет "Прощание с Матерой", попроси о том же фантаста - получишь Сенчина, полупереваренное нечто в вакуумной упаковке. Кстати, в этой принципиальной ПОЛУПЕРЕВАРИВАЕМОСТИ и кроется залог существования фантастики, чья пища - фантдопущения, вздор как с точки зрения онтологии, так и с точки зрения психологии - всегда будет нуждаться в дополнительной ферментации.

Пиздить чужой контент - манера постмодернистская, но постмодернисты дают себе отчет, что воруют, ставят себе это в заслугу, как авторитеты на лесоповале. Фантасты не то что не догадываются, что перекрашивают одни и те же карусели на заднем дворе (полупереваривают полупереваренное), наоборот - уверены, что пробивают дорогу в неведомое. Чем отличаются от них криптофантасты? Одним - уверенностью, что пробивают дорогу к Храму правды.

Обитель



У призовых книжек "Большой книги" (и у не добежавшей Букши) один общий предикат: литературщина. В отличие от них, почему, например, "Архипелаг"  - литература? Потому что автор верил в логос, а не в симулякры, даже когда выдумывал, врал - все равно верил.

Прилепин, пока косноязычил, тоже верил в слово (писал то, что видится, а не "то, что помнится"). Стоило ему поднатореть в стилистике (хватило на первых страниц двадцать), как пожалуйста:  ягодки, Эйхман(и)с на коне, лагерный ле триянгле амур. "Обитель" - даже не структурированный бред (бредящий верит в свои кошмары), а постмодерн - игра с чужим содержанием, собирание того, во что не веришь. Занимающее "всегда не меньше часа" построение голодных зэков на ужин возможно только в контексте постмодерна. Только в контексте постмодерна "очарованию, исходящему от каждого слова владычки" может помешать идущий мимо (приполярье, конец двадцатых) "замечательно чёрный" негр. Наверное, было бы  уже неудивительно, если бы в конце концов там вскрылось производство голубого сала. Или курсы художественного поедания какашек. Истина - это не то, что помнишь, а то, во что веришь, Захар.

Географ глобус пропил



"Географ" изумителен настолько, насколько вообще может быть изумителен кураж графомана, который - первопроходец, море ему по колено, литературы до него не существовало вообще, счастье словосочетания для него - всё, действие - не развитие смыслов и даже не простая смена событий, а вольный сплав по течению строки, череда школярских лулзов, которой нипочем ни сюжетные обрывы, ни воронки чудовищных метафор, да и какие могут быть претензии, когда душа истекает чернилами, в реке случайных слов не до канона - выгрести бы. "Внизу - страшная высота".

ШИШКИНО КИНО



Начнем издалека. Лицом к лицу, как говорится, не того.

В чем, например, секрет популярности писателя Гришковца? А вот в чем. Смотри, говорит Гришковец  читателю, из себя: трава, асфальт, окурок. Да, соглашается читатель: трава, асфальт, окурок. А теперь, говорит Гришковец, смотри в себя: трава, асфальт, окурок. Точно, соглашается читатель: трава, асфальт, окурок; а в чем тут прикол? А в том, говорит Гришковец, что это смысл моего метода: выделять из так называемой действительности не какие-то там образы вечности и прочую хрень, а только писателя Гришковца. Так называемая действительность, данная в ощущениях, есть не что иное, как следы на мне.

Короче говоря, писательский аппарат хорошо сравнивать с аппаратом фотографическим. Или даже с киноаппаратом.

Продукт ручного телефона, которым пользуется Гришковец, может представлять самые разнообразные виды, которые на деле всегда есть портреты самого Гришковца, будь то трава, асфальт или окурок. Секрет писательского успеха Гришковца именно в этом: даже в изображение себя самого он не привносит ничего от себя самого. Энтимему, которой любит побаловаться вся остальная литература, почетный житель обрусевшей родины Канта предпочитает доводить до полного силлогизма.

Но почему, спрашивается, читатель сам не может наснимать телефоном того, что снимает писатель Гришковец? Что мешает ему смонтировать и вынести на прилавки годовое собрание личных мыслеформ из блога? А то, что ему и в голову не приходит, что литература может рождаться из подобного, простите за отсутствие кавычек, сора. Тут – все тот же талантище эстетизирования не сора, а себя на его фоне.

Секрет успеха писателя Шишкина совсем в другом. Его инструмент – это уже не телефон, а кинокамера обо всех тридцати пяти миллиметрах. Только, как правило, она не покидает чехла. Потому что снимает не так называемую окружающую действительность, а действительность собственных аппаратных внутренностей. Это кинокамера и кинопроектор одновременно. Ее захватывает только действительность собственного механизма. Или, на худой конец, шелковой изнанки чехла. Как и любая камера, она  нуждается в поступлении света извне, только не в том нефильтрованном, который отражается от объектов так называемой действительности, а в том рассеянном, который отражатается от изображений объектов и лучше подчеркивает красоту самого механизма - например, свет, отраженный от листа бумаги с текстом об изнасиловании древком лопаты, для него преподчтительней света, отраженного от самого древка (или от того, что им насилуют).

Collapse )

Василий Гроссман. Записные книжки

minomet

Интересно, имеются ли на Западе контрсведения насчет того, что, например, пленным у немцев (или хотя бы у американцев) во время Второй Мировой делалось переливание крови?


Collapse )

"Господствующая высота" Андрея Хуснутдинова



ВОЙНА ПОД КЛЮЧ

Постсоветская военная проза перебивается локальными конфликтами. Это значит, что, в отличие от советской баталистики (от досоветской тоже), она имеет дело с войнами сплошь «неправильными», без внешней агрессии. Казалось бы, то беда не художественной, а объективной действительности, где правильные, то есть отечественные, освободительные войны – исключительная редкость. Однако неправильных войн не бывает вообще.

Говоря , что участвовал в неправильной, грязной и прочей войне, попирающей общечеловеческие ценности, ты признаешь две простых вещи: а) ты проиграл войну, и б) ты воевал не на той стороне.

В войне побеждает не тот, за кем остается поле боя, а тот, кто умеет закрепиться на этом поле в сознании поколений. Победу грекам, потерпевшим поражение в Трое,
принес слепой выдумщик. «Илиада» легла в фундамент европейской цивилизации, которая научилась выходить победительницей даже из поражений. Карл Клаузевиц был неправ.

Настоящая борьба за победу начинается по завершении войны. И идет на кончике пера. И ведется с применением убийственных общечеловеческих ценностей.

Одно дело, когда смотришь по одну и по другую сторону линии фронта взглядом демиурга (чего не получалось даже у автора «Войны и мира») и национальное для тебя отодвинуто на второй план, и другое дело, когда начинаешь говорить об общечеловеческих ценностях в отдельно взятом окопе, на расстоянии вытянутой руки от людей, гибнущих за грязное дело и, следовательно, творящих его.

Мир потому и сменяется войной, что общечеловеческие ценности оказываются на помойке, и вываливать их на голову действующей армии – все равно что пускать на нее веселящий газ. Если бы этот алгоритм мог быть усвоен современным, интенсивно денационализируемым сознанием хотя бы на положении апокрифа, то авторы, пишущие о войне в документальном формате пресловутой «окопной правды» (Ермаков, Бабченко, Карасев), не хоронили бы своих дезориентированных героев в армейской рутине, а «общечеловеческие» тексты вроде «Патологий» или «Асана» исполнялись бы сразу на языке стороны, которой противостоят их грязные персонажи. Это еще один постсоветский тренд в баталистике – дегероизация войны. И неразрывно связанная с ней бессюжетица. Распад, фиксируемый средствами распада. Современная русская военная проза не знает благих военных целей, не нуждается в них и даже некоторым образом внеположна им.


Collapse )